Перевод: Фаргус.
Оригинал: Lost in metahumanism.
Предисловие от переводчика:
Перед тем как приступить к анализу работы Джейхи Ли, стоит ознакомиться с самим предметом её критики для общего понимания того, кем является Стефан Лоренц Зоргнер, как его следует воспринимать и какие идеи он отвергает. Зоргнер - один из ведущих теоретиков метагуманизма или, согласно его собственной самоидентификации, ницшеанского трансгуманизма. Автор определяет данное направление как критическую теорию, расположенную в пространстве между гуманизмом, трансгуманизмом и постгуманизмом. Почему? Потому что его мнению, каждая из этих систем обладает фундаментальными изъянами, которые призван устранить метагуманизм. Проблема гуманизма заключается в классическом примате субъекта, а конкретнее - в вере в его устойчивую метафизическую природу. В этом философ солидарен почти со всеми современными критиками гуманистической парадигмы.
Претензии к трансгуманизму выглядят содержательнее. Согласно Зоргнеру, это течение сохраняет всё то же метафизическое и нормативное ядро своего предшественника. Трансгуманисты стремятся использовать технологии для улучшения условий существования - продления жизни, снижения страданий, усиления способностей, - однако делают это в жестких рамках дискуссии о «благой жизни». Большинство форм классического трансгуманизма исходят из наличия некоего эталона процветания, где прогресс служит лишь инструментом приближения к нему. Следовательно, любые модификации оцениваются нормативно: что делает существование лучше, а что - хуже. Типичные примеры в данном дискурсе - расширение когнитивных функций, рост автономии, долголетие и контроль над психикой. Таким образом, трансгуманизм неосознанно наследует черты гуманизма, так как в нем сохраняется субъект, которому «хорошо» или «плохо», а также ценностный горизонт благополучия и достоинства. Даже радикально модифицированное существо всё ещё мыслится как проект, подлежащий оптимизации. Зоргнер, как исследователь ницшеанства, видит в этом скрытую норму, навязывающую обязательную реализацию технологического сценария.
С постгуманизмом ситуация иная. Главным недостатком этой концепции философ считает слишком радикальное «растворение» человека, ведущее к утрате любых нормативных ориентиров.
Зоргнер рассматривает постгуманизм, метагуманизм и трансгуманизм как общую волну критики европейской традиции, ставящей на универсальную мораль и антропоцентрическую ценность разума. Постгуманизм (и авторы, которых Зоргнер редактирует) отбрасывает эти основания, отрицая человека как неизменную сущность. Философ разделяет этот взгляд, но критикует направление за то, что вместе с метафизикой оно отбрасывает социальные институты и нравственность. Подобный отказ чреват абсолютным релятивизмом и немотивированным плюрализмом, не предлагающим устойчивой платформы для этической рефлексии и практических действий.
Проект Зоргнера задуман как симбиоз, находящийся «между» этими тремя полюсами:
Из гуманизма он заимствует этическую заботу о человеке, но отсекает идеалистические догмы.
Из трансгуманизма берет внимание к технологиям (генетике, модификациям) и одобрение трансформации способностей, но лишает их статуса обязательной моральной нормы.
Из постгуманизма перенимает отказ от антропоцентризма и дуализма разума и тела, признавая человека процессом становления, а не статичной сутью. Однако он не приемлет размывания субъекта в «безличных сетях», где не остается точки для политической ответственности.
Исследователь так же утверждает, что человек исторически уже является киборгом (от греч. kybernao - «рулить», «быть штурманом»). Владение языком и социальное обучение - это уже формы управления собой. Интеграция в техносферу началась не с цифровых интерфейсов, а с момента становления вида. Генетика или ИИ не являются внешними факторами: они часть человеческого бытия. Технологии расширяют наши возможности, а значит, мы должны сохранять контроль над их организацией и социальными последствиями.
Данное введение необходимо, чтобы прояснить, почему метагуманизм не тождественен ни одному из смежных «измов». Ключевая претензия Джейхи Ли в эссе Lost in Metahumanism сводится к тому, что концепция Зоргнера всё же выделяет особую категорию существ, отличных от «обычного человека». Ли считает границу между человеком и метачеловеком искусственной. Возникает вопрос: откуда берется это разграничение, если автор постулирует процессуальность развития? В «Манифесте метагуманизма» Зоргнер предлагает идею «метатела» как реляционного процесса. Однако затем он всё же разделяет исторического субъекта и перспективу его изменения, что, по мнению Ли, воссоздает онтологическую линию разрыва. Немаловажен и другой момент: Ли указывает, что «благодатная помощь метачеловека» (providential help) - это замаскированная романтизация технологий. По её мнению, автор воспринимает технологическое влияние как нечто априори благоприятное, игнорируя то, как алгоритмы трансформируют социальные иерархии. Ли вскрывает идеологические ловушки в теории, которая изначально заявлялась как средство сопротивления любому догматизму.
Введение.
Контролируем ли МЫ по-прежнему машины? Этот вопрос сам по себе уже вызывает у нас глубокую ностальгию по “эпохе истории”. Как пояснили многие, этот век – и есть конец истории. В этом эссе я рассмотрю, что происходит в эпоху слишком большого количества концов – конца искусств, конца человечества и т. д., и что это значит.
Проявление метачеловеческого.
Альберт А. Бартлетт как то сказал:
«Самый большой недостаток человечества - это наша неспособность понять экспоненциальную функцию.»
Но, к счастью или нет, компьютеры его понимают. Как, скорее всего, известно ученым, четких границ между значением искусственного и естественного (природного) не существует, то же самое касается человека и метачеловека, как я называю вычислительный интеллект в этом эссе. Например, если говорить о размытости идентичности, то как мы можем однозначно утверждать, что искусственный интеллект – это ОДНА псевдочеловеческая фигура? Поскольку идентичность и разум робота уже формируются из больших данных, которые поступают из многих сообществ человеческого мозга, что то вроде интеллектуального облака. Поэтому нет четкой границы между человеком и метачеловеком; я могу просто назвать это облаком, подобным человеческой ментальности или самой памяти. Оно состоит из сильных сетей или алгоритмов.
Есть пример алгоритма от Пола Дуриша (2016, стр. 6), он утверждает:
«Рассмотрим пример, взятый из моделирования ядерного оружия (см. Дуриш и Мазманиан, 2013). В связи с договорами о запрещении ядерных испытаний ядерные державы не проводили взрывы ядерного оружия в течение нескольких десятилетий. Однако они продолжают разрабатывать и внедрять новое оружие. Делать это без испытаний было бы безрассудством, поэтому новые конструкции тестируются, но только с помощью моделирования (Gusterson, 2001, 2008). Фактически, можно утверждать, что именно возможность создавать достоверные цифровые симуляции ядерных взрывов сделала возможным заключение договоров об ограничении испытаний. На данный момент разработка новых ядерных боеголовок и оружия настолько неразрывно связана с технологией моделирования, что эту технологию можно назвать одним из основных факторов, ограничивающих производство нового оружия. Достижения в области технологий моделирования делают новые модели практичными, а эти новые модели открывают новые возможности для проектирования оружия. Обратите внимание, что в этом сценарии алгоритмы не нужно менять, меняются только технологии, на которых они реализуются. Моделирование – алгоритм – остается неизменным, но изменение технологической базы, на которой работает реализация этого алгоритма, означает, что возможности этого алгоритма и его эффективность в процессе проектирования меняются. Новые технологии изменяют эффект и воздействие алгоритма, не изменяя сам алгоритм; они расширяют границы алгоритмических возможностей».
Как мы видим из его примера, алгоритмические условия, в которых мы находимся, делают возможным существование множественных измерений, работающих на виртуальных уровнях вне зависимости от физических воплощений. И в такой среде мы можем понять основную концепцию метачеловека, поскольку значение этой среды может быть также приемлемо для человеческой природы. Таким образом, человек в таких условиях также является высокоалгоритмическим, и обладает множественными возможными измерениями в ментальности. Так же, как и так называемый постчеловек, который сочетается с концепцией метачеловека, отличается бесполостью, нахождением в потоке больших данных и гипернеопределённости. Так что же должно произойти с нами в эту самую инновационную эпоху, которая стремительно приближается к нам?
Ментальная сила, действующая в эпоху второй машины.
Это называется эпохой второй машины. Первая машина появилась у нас в основном благодаря паровой энергии Уатта, которая позволила нам наладить массовое производство. Во-вторых, мы сталкиваемся с машинами, которые расширяют наши умственные способности.
Согласно статье Меган Рэй Николс:
«Машинное обучение определяется как тип искусственного интеллекта, разработанный для того, чтобы программируемая система могла учиться и развиваться на основе своего опыта – во многом так же, как работает человеческий разум. Хорошим примером одной из таких систем, уже используемых на практике, является программное обеспечение, применяемое в автопилоте Tesla. Эти электромобили используют облачную систему машинного обучения. Если один Tesla сталкивается с препятствием на дороге или новой схемой движения, он может загрузить этот опыт в облако, и все другие Tesla в этом районе могут загрузить эту новую информацию, улучшая свое программное обеспечение и учась на опыте одного из своих собратьев».
Эрик Бринджолфсон и Эндрю МакАфи (2016, стр. 7-8) утверждают, что:
«Сейчас наступает вторая эра машин. Компьютеры и другие цифровые достижения делают для умственной силы – способности использовать наш мозг для понимания и формирования нашего окружения – то же, что паровой двигатель и его потомки сделали для мышечной силы. Они позволяют нам преодолеть прежние ограничения и выйти на новую территорию. Как именно будет проходить этот переход, пока неизвестно, но независимо от того, изменит ли новая эра машин ситуацию так же радикально, как паровой двигатель Уатта, это действительно очень важное событие. ... Пока что очень краткий и простой ответ: умственные способности не менее важны для прогресса и развития – для освоения нашего физического и интеллектуального окружения, чтобы достигать поставленных целей – чем физическая сила. Таким образом, огромный и беспрецедентный рост умственных способностей должен стать большим стимулом для человечества, так же как ранее явно стал им рост физической силы»
Благодатная помощь метачеловека.
Как мы увидели рассматривая концептуальный подход к метачеловеку, человеческое существо больше не имеет чёткой границы по отношению к машинам или механизмам/алгоритмам. И даже если мы по-прежнему склонны называть машины нашими “приёмными детьми”, подобно Пиноккио, или рассматривать их как фигуры и псевдосущества, являющимися лишь подобием человека, то это происходит лишь в силу нашей ограниченной способности воспринимать мир, функционирующий по экспоненциальным законам, а также вследствие укоренившейся привычки к персонификации. Если обратиться к роботам – в том виде, в каком мы привыкли о них говорить, – нельзя не упомянуть знаменитые Три закона робототехники Айзека Азимова: Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред. Робот должен подчиняться приказам, отдаваемым ему человеком, за исключением случаев, когда такие приказы противоречат Первому закону. Робот должен заботиться о своём существовании постольку, поскольку это не противоречит Первому или Второму законам. Эти законы выглядят иронично идеализированными, если принять во внимание обсуждённое нами положение, согласно которому робот – то есть метачеловек, – смешанный с уже существующими человеческими существами, образует единый континуум. В этом смысле данные законы могли бы быть напрямую применены и к “людям”. Однако мы знаем, что люди причиняют друг другу вред, не всегда следуют правилам, и порой даже не заботятся о собственном выживании. Поэтому законы, адресованные роботам, также могут показаться наивными, учитывая, что сами роботы уже укоренены как внутри нас, так и вне нас. Но как обстоит дело с индустриальным сектором труда, затронутым метачеловеком? Действительно ли машины помогают нам? И если да, то каким образом? Освобождают ли они нас от умственного и физического труда?
В связи с этим экономист, лауреат Нобелевской премии Василий Леонтьев отмечал:
«Роль человека как важнейшего фактора производства неизбежно будет уменьшаться – точно так же, как роль лошадей в сельскохозяйственном производстве сначала снизилась, а затем была полностью устранена с внедрением тракторов».
Несмотря на то что машины уже заменили значительную часть человеческого труда, путь этой трансформации ещё далёк от завершения. В качестве примера можно вспомнить парадокс Моравека. Согласно определению в Википедии, парадокс Моравека заключается в том, что, вопреки традиционным предположениям, высокоуровневые рассуждения требуют сравнительно небольших вычислительных ресурсов, тогда как низкоуровневые сенсомоторные навыки требуют колоссальных вычислительных мощностей. В целом можно заметить, что человеческая природа, по-видимому, не нуждается в киборгах – для неё они остаются факультативными. Напротив, киборги очевидным образом нуждаются в человеческой природе, если только они не смогут овладеть столь, казалось бы, простыми сенсорными формами труда.
Душа метачеловека.
Антуан де Сент-Экзюпери говорил:
«Машина не изолирует человека от великих проблем природы, но, напротив, погружает его в них ещё глубже».
Эти слова звучат так, словно мы оказываемся погружены в неразличимую метаконцепцию человека и машины. А что, если у них есть души, подобные нашим? Если машины обладают сходным с нами основанием существования в этом мире, мы могли бы лучше понимать друг друга и вступать в коммуникацию. Однако, по-видимому, здесь всё оказывается куда более сложным и проблематичным.
Архаичная улыбка машины.
Пабло Пикассо, говоря о компьютерах, заметил:
«Но они бесполезны. Они могут лишь давать ответы».
Даже если человеческое и метачеловеческое уже являются неразделимым понятием, всякий раз, когда мы пытаемся осуществить своего рода искусственное дыхание рот в рот по отношению к машинам, возникают проблемы. Как видно из высказывания Пикассо, машина или робот не имеет основания для любопытства или для того, чтобы пошутить с другими, если это не было заранее запрограммировано. Она подобна гигантской, глубокой чёрной дыре данных – целостной, автономной вселенной, сходящейся к нулю пространства-времени. Это означает, что у машин нет необходимости самостоятельно порождать спонтанные формулы, поскольку вселенная уже завершена в своём совершенстве. Именно поэтому изначальная, “старая” природная черта человека плохо сочетается с таким нулевым, замкнутым универсумом метачеловеческого механизма.
Рози Брайдотти (2016, с. 13) утверждает:
«Поворот к постчеловеческому является ответом на растущее общественное осознание стремительного технологического прогресса, а также на современные политические процессы, связанные с ограничениями экономической глобализации, рисками, обусловленными “войной с террором”, и вопросами глобальной безопасности. В настоящее время мы наблюдаем взрыв научных исследований, посвящённых нечеловеческому, бесчеловечному и постчеловеческому, которые вызывают восторг в той же мере, что и тревогу, и стимулируют противоречивые публичные дебаты и культурные репрезентации. Что ещё более важно для целей данного эссе, постчеловеческое положение настоятельно требует заново – и более радикально – переосмыслить статус человеческой субъективности, а также этические отношения, нормы и ценности, способные соответствовать сложности нашего времени. Эти вопросы также затрагивают цели и структуры критического мышления и в конечном счёте сказываются на институциональном статусе академической области гуманитарных наук в условиях современной неолиберальной университетской системы (Collini 2012; Braidotti 2013). В философии “постчеловеческий поворот” инициируется схождением антигуманизма, с одной стороны, и антиантропоцентризма – с другой. Эти направления могут пересекаться, но восходят к различным генеалогиям и традициям. Антигуманизм сосредоточен на критике гуманистического идеала “Человека” как универсального представителя человеческого рода, тогда как антиантропоцентризм критикует иерархию видов и выдвигает требования экологической справедливости. Постчеловеческое выражает критический консенсус, достигнутый вокруг, казалось бы, простой идеи о том, что не существует никакой “изначальной человечности” (Kirby 2011: 233), но лишь “изначальная техническость” (MacKenzie 2002). Иными словами, термин “критическая постчеловеческая теория” обозначает возникновение нового типа дискурса, который является не просто кульминацией двух основных направлений мысли – постгуманизма и постантропоцентризма, – но представляет собой качественный скачок в новом, более сложном направлении (Wolfe 2010). Этот сдвиг перспективы также отводит критические дебаты от явного антигуманизма, поддерживаемого постструктуралистской философией с 1980-х годов, и открывает широкий спектр различных постчеловеческих перспектив, активно циркулирующих сегодня».
Плавая вокруг зловещей долины.
Согласно определению Стефани Лэй, «зловещая долина – это характерный спад эмоциональной реакции, возникающий тогда, когда мы сталкиваемся с сущностью, которая почти, но не вполне, является человеческой. Эта гипотеза была впервые выдвинута в 1970 году японским робототехником Масахиро Мори, который отметил, что по мере того как роботы становятся более человекоподобными, люди начинают воспринимать их как более приемлемые и привлекательные по сравнению с их чисто механическими аналогами. Однако это справедливо лишь до определённого предела. Когда они оказываются близки к человеческому, но всё же не достигают его, у людей возникает чувство тревоги и дискомфорта. Если же степень человекоподобия превышает этот порог и роботы становятся почти неотличимыми от людей, эмоциональная реакция вновь становится положительной. Именно этот характерный провал во взаимосвязи между степенью человекоподобия и эмоциональной реакцией и получил название “зловещей долины”»
Элберт Хаббард говорил:
«Одна машина может выполнить работу пятидесяти обычных людей. Но ни одна машина не способна выполнить работу одного выдающегося человека».
Чем глубже мы погружаемся в потоки информации и данных, тем более простые, базовые сенсорные функции “старого” человека оказываются необходимыми. Как мы уже обсуждали, совершенство метачеловека (метачеловечности) парадоксальным образом даёт сбой именно тогда, когда речь заходит о простейших сенсорных функциях.
Нулевая сумма метаобщества.
Эрик Бриньолфссон и Эндрю Макафи (2016, с. 7–8) утверждают, что «цифровизация создаёт рынки по принципу “победитель получает всё”, поскольку, как отмечалось выше, в случае цифровых товаров ограничения производственных мощностей становятся всё менее значимыми». Это означает, что в виртуально-оцифрованном мире ценность услуг или товаров может быть практически безграничной, а следовательно, и извлекаемая из них прибыль также может не иметь предела. В подобном информационном метаобществе конкуренция, таким образом, достигает максимума, а разрыв между богатыми и бедными может стать колоссальным. Именно это я рассматриваю как один из наиболее серьёзных рисков, вызывающих у меня обеспокоенность в рамках данного эссе.
Информационная нищета и иерархия.
Как утверждает Гиглер (2005), «информация является не только источником знания, но и особым источником расширения экономических, социальных, политических и культурных свобод. Можно сказать, что доступ к информации и коммуникациям, а также их использование, представляют собой необходимые условия развития, поскольку они затрагивают все измерения жизни. В то же время информационная и коммуникационная бедность является лишь одним из измерений бедности, однако она влияет на все остальные её аспекты. По этой причине её эффективное сокращение взаимозависимо с сокращением других форм бедности».
Как мы обсуждали в предыдущих разделах, мы живём в оцифрованном мире, обладающем потенциально безграничными виртуальными богатствами. В этой связи именно информация приобретает наибольшую власть, поскольку она распространяется по всему миру и опосредует практически все процессы в обществе. Это было очевидно и ранее: обладание меньшим объёмом информации зачастую означало меньшее владение ресурсами и меньшие возможности. Однако в современных условиях решающая сила информации становится ещё более масштабной и всеобъемлющей.
Джейн К. Уинн (2013, с. 3) отмечает:
«Если определяющей характеристикой информационной экономики является производство и распределение информации, а не материальных товаров или традиционных услуг, основанных на непосредственном межличностном взаимодействии, то остаётся неясным, сохраняет ли само понятие “потребления” сколько-нибудь значимый смысл. Это связано с тем, что с экономической точки зрения информация является неконкурентным и неисчерпаемым благом, то есть, однажды возникнув, она может использоваться неограниченным числом людей и неограниченное количество раз, не истощаясь. Иными словами, информация не может быть “потреблена” так же, как материальные товары. Более того, после того как информация была передана отдельному лицу, это лицо уже невозможно исключить из её повторного использования в будущем. Тем не менее, без учёта влияния права интеллектуальной собственности и договорного права на производство и распределение информации остаётся неясным, какие юридические и политические выводы следуют из этого различия. Компании могут стремиться к расширению правовой защиты, предоставляемой режимом интеллектуальной собственности, чтобы оправдать инвестиции в производство нематериальных активов, которые трудно защитить, тогда как потребители могут возражать против принудительного исполнения стандартных договоров, предоставляющих производителям информации возможность создавать функциональный эквивалент новых имущественных прав на информацию».
Виртуальная диктатура.
Пока метачеловеческое всё ещё связано с человеческим, в обществе всё ещё будут сохраняться иерархии и классы. Если говорить терминологией Ницше, можно сказать, что нами хоть и движет воля к власти, но порой ей противостоит и другая тенденция – воля быть управляемым властью других. По этой причине человеческая история всегда разворачивается как процесс возведения идолов и их последующего неизбежного уничтожения. Что же собственно изменилось в эпоху цифровых технологий? Прежде всего, сам идол стал виртуальным и бесформенным. Он приобрёл метафизический и атомизированный характер. Диктатура больше не имеет конкретного воплощения; она скорее парит в самом пространстве социальных отношений/сетей, будучи при этом крайне случайной и всё более неопределённой – тем, что можно назвать микровластью.
Евгений Морозов в одном из своих интервью CNN от 22 февраля 2011 года (интервью Джона Д. Саттера) отмечает:
«…Речь идёт не просто об использовании интернета для слежки и репрессий. В случае Китая и России мы наблюдаем весьма активные попытки пропаганды – по сути, выявление чувствительных дискуссий, уязвимых форумов или веток блогов и попытки их перехватить. Либо дискредитировать автора, представив его или её агентом Запада или агентом ЦРУ. Китай – и до определённой степени Россия – являются одними из самых изощрённых режимов, сумевших нейтрализовать или ослабить демократический потенциал интернета. Их подходы к контролю над сетью различаются. В случае России, которая позиционирует себя как гораздо более демократическое государство по сравнению с Китаем, практически не используется фильтрация интернета. Доступ к сайтам не блокируется. Вместо этого применяются куда более сложные, менее заметные и труднее атрибутируемые тактики. Это радикально отличается от грубого запрета доступа к конкретным сайтам, который всё ещё практикуется в Китае».
Однако ещё до того, как мы начинаем воображать захват данных государством через интернет, и их последующее злоупотребление со стороны властных структур, сама безграничность интернет-времени и интернет-пространства уже несёт в себе высокий риск медиа-фашизма, осуществляемого всеми и каждым: через чрезмерную взаимную связанность, тотальное раскрытие и движение по единому информационному маршруту.
Человечество, рассеянное в черной дыре.
Сегодня неопределённость распространяется повсюду, затрагивая даже онтологический смысл человеческого бытия. Как утверждал Сартр, человек внезапно оказывается в мире и ввергает себя в ничто. Теперь эта формула претерпевает хоть и не настолько значительное, но всё же существенное смещение: метачеловек проецирует себя в бесконечную чёрную дыру, сконструированную цифровыми технологиями и вычислительным интеллектом.
Альберт Эйнштейн говорил:
«Чёрные дыры – это место, где Бог делит на ноль, и в результате возникает странная физика».
Чёрная дыра наполнена всем и одновременно образует совершенство, чистую сингулярность.
Вернор Виндж писал:
«Вскоре мы создадим интеллекты, превосходящие наш собственный. … Когда это произойдёт, человеческая история достигнет своего рода сингулярности –интеллектуального перехода, столь же непроницаемого, как спутанное пространство-время в центре чёрной дыры, – и мир уйдёт далеко за пределы нашего понимания».
Ник Бостром (2013, с. 15–31) определяет экзистенциальные риски следующим образом:
«Экзистенциальные риски – это риски, угрожающие всему будущему человечества, будь то посредством его вымирания или иным образом, навсегда калечащим человеческий прогресс».
Карл Саган в 1983 году писал:
«Если бы мы попытались количественно оценить вымирание, я бы непременно включил в расчёт число людей будущих поколений, которые не родятся… Ставки при вымирании в миллион раз выше, чем при более “скромных” ядерных войнах, уносящих “лишь” сотни миллионов жизней. Существуют и другие возможные меры потенциальных потерь – культура и наука, эволюционная история планеты, значение жизней всех наших предков, которые внесли вклад в будущее своих потомков. Вымирание – это разрушение человеческого предприятия как такового».
Философ Дерек Парфит в 1984 году тоже отмечал:
«Поскольку все человеческие жизни обладают приблизительно равной внутренней ценностью независимо от времени и места рождения, огромное количество жизней, которые потенциально могут быть спасены в будущем, должно умножаться на вероятность того, что то или иное действие позволит их сохранить, что даёт значительную суммарную выгоду даже при минимальном снижении экзистенциального риска».
Согласно формулировке спорного аргумента Судного дня Дж. Ричарда Готта, человечество имеет 95-процентную вероятность исчезновения к отметке в 7 800 000 лет, поскольку, как предполагается, мы уже прожили примерно половину всей продолжительности человеческой истории. Похоже, мы уже теряемся в метачеловечности, которая является совокупностью нас самих в бесконечном настоящем, поскольку с самого начала у этой вселенной не предполагалось никакого направления. Единственное различие заключается в том, что теперь мы осознаём это – и всё благодаря развитию технологий. Если это возможно, нам остаётся лишь попытаться случайным образом дрейфовать в этом пространстве, и по возможности – без паранойи.