Введение в аутизм.
Термин «аутизм» был введён в 1911 году швейцарским психиатром, профессором Цюрихского университета и директором психиатрической лечебницы Бургхёльцли — Эйгеном Блейлером. Блейлер называл состояние больных шизофренией аутистическим, поскольку их контакт с внешним миром сводился к минимуму и наблюдалось полное замыкание в себе. Как об этом выражается сам Блейлер:
«Одним из важнейших симптомов шизофрении является преобладание внутренней жизни, сопровождающееся активным уходом из внешнего мира. Более тяжелые случаи полностью сводятся к грезам, в которых как бы проходит вся жизнь больных; в более легких случаях мы находим те же самые явления в меньшей степени. Этот симптом я назвал аутизмом».
-Аутистическое мышление (1927)
Свою концепцию Блейлер основывал на понятии аутоэротизма, что было точкой фиксации шизофреников. Стоит признать, что сексуальная жизнь шизофреника примитивна и направлена на удовлетворение от себя самого, без Внешнего, отсюда и поведение, например, как у ребёнка, сосущего палец, что ненормально для взрослого, и очевидно обозначает шизофреническую регрессию. Поскольку у аутистов наблюдается похожее поведение, их болезнь и стала спектром шизофрении.
Спустя время, в 1940-х годах, аутизм получил более глубокий анализ, примечательно благодаря Лео Каннеру, работавшему с детьми. По его наблюдениям, они отказывались, или, скорее, им было неинтересно как-либо коммуницировать со своими родителями и другими окружающими людьми. По утверждениям Каннера, дети, с которыми он работал, представляли сочетание из обсессивности, эхолалии и стереотипии (повторение слов или фраз, похожее на ритуалы, что проявляется и при кататонической шизофрении). Единственное отличие между аутистом и шизофреником в том, что первый уже рождается «одиноким», будучи таким с самого начала, в то время как второй проходит этап становления из нормального в больного.
С этого момента вводится понятие «инфантильный аутизм». Начиная с 1970-х годов аутизм окончательно отделяется от шизофрении как обособленное психическое заболевание, позже ещё ведущее за собой целый спектр, синдромы Аспергера и Саванта, иже с ними.
Аутизм в теории Жака Лакана.
Лакановская теория строится по большей части на феномене языка и субъекта, а также на том, насколько этот субъект вписан в мир символического. В этой теории шизофрения является неудачей приспособления в символическом мире, сепарированием от Имени-Отца и, следовательно, невозможностью понять символический порядок. Исключение из символического порядка знаменует собой психоз и совершенно иное отношение больного к речи и языку. В контексте аутизма, по версии некоторых аналитиков, нарушение социальной коммуникации тоже связано с восприятием языка. Лакан в своём первом семинаре под названием «Работы Фрейда по технике психоанализа» указывает на то, что означающие, используемые детьми-шизофрениками, не применялись к обычной символической системе, что наводит на мысль о нахождении их только в Реальном, где символизация ещё не прошла:
«Галлюцинаторный бред, как вы его понимаете, в смысле хронического галлюцинаторного психоза, имеет лишь одно общее с тем, что имеет место у данного субъекта, а именно, то измерение, которое тонко отметила г-жа Лефор: этот ребенок живет лишь реальным. Если слово “галлюцинация” обозначает что-либо, так это ощущение реальности. В галлюцинации есть нечто, что пациент действительно принимает за реальное».
Из-за того, что символизация ещё не произошла, выходит отсутствие цепочки означающих. Сравнение аутизма с шизофренией на самом деле помогает понять первое, поскольку восприятие символического у них схоже, разнится лишь результат: если у шизофреника это бессвязный бред, то у аутиста — ничего. В этом же семинаре Жак Лакан и Розина Лефор рассматривали случай мальчика по имени Робер, который не мог произносить предложения из нескольких слов, но мог повторять единичные слова и обозначения по типу «Волк!» или «Мадам!». Это случай стереотипии, который, как говорилось выше, очень схож с шизофренией, что позволяет лучше понять ситуацию. Слово «Волк!» выкрикивал Робер при разных случаях: когда он видел закрытую дверь, что напоминало ему о переездах и постоянной смене окружения, при опорожнении мочевого пузыря и кишечника, судорожно пытаясь не дать всему этому исчезнуть, — трактовалось как страх потерять себя. Сразу видно, что попытка войти в мир языка сильно отлична от нормы, но всё же каждому слову можно провести попытку придать означающее. Это может указывать на то, что аутисты намеренно избегают языка, а не совсем оторваны от него. Хотя пример с Робером показывает, что в отвержении Другого аутист наделяет особым значением какой-либо объект, образ или слово своим центром восприятия и коммуникации. В нынешнее время уже известно, что аутиста можно научить словам, не слишком сложным — но возможность есть, — которые могут пониматься на ассоциативном уровне. Господское означающее и рабское знание для аутиста спаяны в синтез непонимания.
Делёз-Гваттари и возврат к шизофрении.
В «Анти-Эдипе» аутизм отделён от шизофрении как этап становления или реакция на принудительную эдипизацию, чтобы зафиксировать нехватку оной организации:
«Он реагирует аутизмом и потерей реальности. Не может ли оказаться так, что потеря реальности является не следствием шизофренического процесса, а следствием его принудительной эдипизации, то есть его прерывания? Нужно ли исправить то, что мы ранее сказали, предположив, что некоторые переносят эдипизацию хуже других? Возможно, шизофреник болен не в Эдипе, не от Эдипа, который с тем большей вероятностью возникает в его галлюцинирующем сознании, чем больше его нехватка ощущается в символической организации «его» бессознательного. Напротив, он, возможно, болен из-за эдипизации, которую его заставляют пройти…»
Что схожего между шизофреником и аутистом, так это то, что им обоим не хватает Эдипа, и, поскольку шизофреника вернули к тому, что он покинул, его интенсивность доходит до нуля, то есть до тела без органов и аутизма. Но всё же шизофреник не доходит до самого конца в своём становлении, уклонившись от психоанализа и его поглощения прибавочной стоимости (или, скорее, избегает становления прибавочной стоимостью). Симптом порождается тем, что Делёз и Гваттари в «Тысяче плато» описывают как молярную линию — ту линию, которая территоризирует, регулирует и упорядочивает пространство, социальные отношения и тела посредством логики «или/или» бинарных оппозиций. Через сдерживание и захват появляется аутист, подобная логика порождает блокировку имманентного бессознательного, поскольку аутиста психиатрически нужно вовлекать в интеграцию существующего социального порядка. Помимо молярной линии, есть также и молекулярная, более текучая, гибкая и менее жёстко сегментированная линия. Аутизм по такой линии имеет возможность ускользать от аппарата захвата и идентификации: чем больше действие Эдипа, тем больше противодействие.
Энергию желания, направленную на какое-либо действие можно вполне связать с коллективным взаимодействием, речь не о переносе или сублимации действия, а о том, чтобы заставить её функционировать в семиотическом регистре, который можно связать с определёнными незначимыми системами. Например, используя семиотические системы Гваттари. В книге «Молекулярная революция: психиатрия и политика» Феликс Гваттари предлагает конфигурацию семиотики, выходящую за рамки означения. Гваттари начинает с утверждения, что его концепция является расширением концепций Ельмслева и Соссюра. Ельмслев предложил четыре категории: субстанция, форма, содержание и выражение — аналогично означающему и означаемому у Соссюра. Гваттари предлагает более широкую концепцию, а-означающую семиотику. Его категории таковы:
Несемиотические кодировки
Знаковые семиологии
А-означающая семиотика
Несемиотические кодировки – это кодировки, которые являются естественными и функционируют независимо от построения семиотической субстанции.
Знаковые семиологии основаны на «системах знаков, на субстанциях, сформированных семиотически и имеющих отношение к формализации на уровне содержания и выражения». Они сравнимы с диктатурой означающего и установлением государственной власти, то есть носят тоталитарный смысл.
А-означающая семиотика описывает формы операции, не связанные со значением: «Эти машины, использующие принцип «а-означения», по-прежнему основаны на семиотике, но больше не используют их никак иначе, кроме как инструмент, средство семиотической детерриторизации, что позволяет семиотическим потокам устанавливать новые связи с потоками материала, наиболее детерриторизованными». Это один из возможных ключей к пониманию аутизма.
Система знаков основана на индивидуализации и идентификации, поэтому выход заключается в отказе от идентичности в пользу тела без органов, которое деиндивидуализирует желание. Подобный отказ аутиста внедряться в мир языка поощряет формирование непереводимой субстанции, предоставляя равное признание всем желаниям, независимо от того, имеют они смысл или нет. А-означающее аутиста соразмерно с распоточивающей силой самого шизофреника, поскольку оно находит особенности непосредственно, желание удовольствия же аутиста становится механизмом сопротивления капиталистической машине, поскольку это желание не имеет семиотического подкрепления, и, видимо, никогда не сможет заиметь. Психиатрия через микрополитику желания пытается встроить Эдипа, но всегда неудачно, ведь аутизм неизлечим. Аутизм ставится выше всякого языка, поскольку слишком обусловлен хаосом желаний и ощущений.
Говоря в топике раннего Делёза, аутист — это океанический остров, то есть необитаемый. Его обходят стороной, и, поскольку он имеет дело всегда лишь с Реальным, то в воображении он одинок: как говорят некоторые люди с РАС, им тяжело смотреть в глаза людям. Также Харухико Мураками считает, что нет никаких Других, и это означает отсутствие эго как структуры, нет ни себя, никого, чтобы говорить, что себя ещё не дифференцировали от кого-либо. И поскольку исключены все, то и исключено Имя-Отца. Исключение Имени-Отца из символического означает отсутствие основания для системы закона, пропавший отец не может рассматриваться Делёзом как негативность, поскольку он выступает против диалектики. Как быть с Именем-Отца, которого нет? Для Лакана это решается форклюзией, то есть вытеснением из символического порядка, что чревато психозом. Делёз не находит ничего лучше, чем разрушить эго, что даёт как бы новый виток становления. Ещё можно было бы затронуть нейросенсорное восприятие у аутистов посредством «Кино» Делёза. Но в этом случае можно выделить лишь то, что для аутистов резкие датчики и среды вызывают сильное действие-реакцию, что для них пагубно и травмирующе.
Подытоживая, можно сказать, что аутизм и шизофрения для Делёза и Гваттари, в целом, схожие виды одного расстройства, и что самое главное, у них схожие силы распоточивания капитала, картирующие своё оторванное приключение, по примеру Фернанда Делиньи.