Предисловие.
Немецкий пессимист Юлиус Банзен в значительной степени был забыт, несмотря на то, что его философию и вправду можно назвать крайне оригинальной и предлагающей иную перспективу по сравнению с уже изрядно поднадоевшим Шопенгауэром, имя которого, как правило, сразу всплывает при упоминании пессимизма. Тем не менее одной из причин его забвения остаётся сложный и запутанный стиль письма – в отличие от Шопенгауэра, который считается одним из наиболее ясных и доступных философов в истории. Здесь я постараюсь довольно кратко ознакомить читателя с философией Юлиуса Банзена и с тем, чем он отличается от других классических представителей пессимизма.
О мировоззрении Банзена.
Немецкое слово Weltschmerz (что переводится дословно как "мировая скорбь", "усталость от мира") описывает состояние усталости или печали по отношению к самой жизни, появляющееся на фоне четкого понимания зла и страдания. Оно изначально подразумевает глубочайшую печаль, связанную с несовершенством и недостатками окружающей реальности, что тесно связывает её с пессимистичной философией.
Пессимизм Банзена можно охарактеризовать как наиболее радикальный и крайний в эпоху Weltschmerz, на чьё место, разве что, может претендовать Филипп Майнлендер (по вполне понятным причинам). Независимо от того, кто станет победителем в этом интеллектуальном соревновании за титул величайшего пессимиста, стоит признать радикальность самого Банзена как философа своей эпохи. Можно выделить два аспекта, которые делают философский пессимизм Банзена заметно более радикальным.
Во-первых, он полностью отвергает возможность спасения, или выхода, что вместе с другими характеристиками его мировоззрения делает его взгляды значительно более мрачными по сравнению с Шопенгауэром и Гартманом. Во-вторых, радикальность Банзена явно прослеживается в его расхождениях с самим Шопенгауэром, что будет подробно рассмотрено в дальнейшем.
Прежде всего, подобно Майнлендеру, Банзен отверг шопенгауэровский монизм, учение о том, что вся реальность есть единая, и вечная воля, порождающая всё существующее. В противовес этому, Банзен утверждал множественность индивидуальных воль. Гартман, напротив, следовал монизму Шопенгауэра, согласно которому единая космическая воля объективируется во всех вещах. Она проявляется по разному, но остаётся единой и целостной. Банзен, конечно, критиковал эту концепцию, так как в ней нет места характеру и индивидуальности. Она противоречила его собственной позиции, получившей название «характерология» (термин, введённый им же в 1867 году).
Банзен считал, что люди – это индивидуальные характеры, и каждый уникален, обладая собственной волей. Одна воля на одного человека, что полностью противоречит монизму Шопенгауэра и Гартмана. Во вторых, Банзен отверг трансцендентальный идеализм Шопенгауэра, согласно которому объекты опыта не даны нам как они есть сами по себе, а лишь в формах, обусловленных сознанием. Сам Банзен, как и Гартман, отстаивал трансцендентальный реализм, то есть доктрину, утверждающую, что знание о том, как предметы даны нам в опыте, даёт нам знание и о вещах самих по себе, о природе реальности, независимой от восприятия. Это прямо противоречит и Канту и Шопенгауэру, которые жёстко различали явления и вещи-в-себе, настаивая, что никакое знание явлений не может дать знания о сущности вещей.
Кроме того, Банзен опровергал возможность того, чтобы разум мог освободиться от диктата воли, в то время как Шопенгауэр оптимистично предполагал, что разум достаточно силен, что бы иметь способность контролировать волю. Это приводит к довольно заметному противоречию в его метафизической системе, с одной стороны, воля есть основа бытия, тогда как разум лишь ее цель; с другой – Шопенгауэр настаивает на том, что разум может контролировать эту волю.
Эти противоречивые утверждения позволяют ему говорить о возможности освобождения от страданий, вызванных слепым стремлением воли. В противовес этому, Банзен полностью отвергает это противоречие, утверждая, что разум никогда не сможет вырваться из под власти воли, и что воля имеет полное доминирование над своим разумом. Именно это и делает пессимизм Банзена более радикальным, нежели пессимизм Шопенгауэра. Он яро утверждал, что мы не имеем контроля над источниками нашего страдания. Он выражал недоверие по поводу того, что искусство, аскетизм, культура, или что либо ещё, вообще способны вывести нас из мира страданий или освободить от последствий воли.
Мир без выхода.
Полезным будет более подробно рассмотреть невозможность спасения у Банзена, поскольку именно это является ключевым аспектом его экстремального пессимизма, отличающего его от остальных. Его отказ от шопенгауэровского монизма и принятие онтологического плюрализма означают только то, что не может быть никакого прозрения, что мы, люди, несмотря на все соперничество и раздоры, в глубине своей – одно, а значит, должны следовать какой-то товарищеской добродетели.
Потому что монизм Шопенгауэра, как и монизм многих восточных философий (которыми Шопенгауэр уж очень явно вдохновлялся) порождает мистическое представление об онтологическом единстве и внутренней взаимосвязанности, из чего вытекает определённая этика. А если же принять веру Банзена во множественность индивидуальных воль, в индивидуализм, то каждая воля существует только ради себя и против всех остальных. Банзен утверждает, что эгоизм (когда каждый индивид утверждает собственный интерес за счёт других) и есть единственная мера самой себя.
Высказывание «я есть ты», как и связанный с ним этический принцип «поэтому я забочусь о тебе» – становятся фарсом. Для Банзена же, вопрос о том, необходимо ли существование этих добродетелей попросту не имеет значения. Его метафизика оставляет место только для эгоизма.
Отвержение дуализма воли и представления означает, что воля действительно всемогуща, то есть, что от неё нельзя как то спрятаться с помощью искусства, или аскезы, от неё буквально нет выхода, и область разума никогда не получит силы обуздать её. Чего бы ни захотела воля, это исходит только от неё самой, и она не обязана подчиняться целям, установленным разумом.
Хоть в мировоззрении Банзена и нет спасения, в нём всё же есть некое облегчение, что то вроде пилюли. Это облегчение – юмор, способность смеяться над собой, и ситуацией в которой ты оказался. Юмор помогает переносить трагедию жизни. Что означает, что мы должны занять вызывающе-стойкую позицию перед лицом трагедии и улыбаться ему в ответ, тогда как более уместной (но столь же вызывающе-утверждающей жизнь) реакцией является смех.
Это предполагает быть одновременно и шутом, и зрителем, которого шут вызывает на смех. Конечно, юмор не предлагает долговечных средств, безотказных рецептов спасения от страданий и моральных дилемм жизни; его единственная, но крайне важная сила – это облегчить нашу ношу и подготовить нас к ещё большим испытаниям.
Также можно уделить внимание ещё одной детали в системе Банзена, которая опровергает возможность спасения или искупления. Как мы уже поняли, Банзен отказался от монистического волюнтаризма Шопенгауэра, отрицая какую-либо единость единой вечной воли. Вместо этого Банзен предполагает, что у каждого человека воля одна, но именно здесь заключается его главный тезис: воля едина, однако внутри каждой воли присутствуют определённые волевые единицы, причём их настолько много, что функционально они равны бесконечности, и в таком количестве они присутствуют от начала и до конца жизни. Эти единицы каждый раз ведут в противоположных направлениях и тем самым, каждая единица, отталкиваясь от самой себя, ведёт войну за собственные интересы, практически никогда не достигая согласования.
Именно это Банзен называл Willenskollision – непримиримым, одновременным существованием противоположных волевых направлений внутри одной и той же индивидуальной воли. Банальный пример: человек одновременно хочет близости и независимости; он жаждет любви, но боится утраты себя. Это противоречие, которое нельзя полностью снять без уничтожения одного из полюсов.
Родитель хочет защитить ребёнка и одновременно дать ему свободу – противоречие между страхом и доверием. И так далее. В этом, я считаю, заключается самая интересная часть его волюнтаризма. Непримиримость волевых единиц в одной воле одного индивидуума подразумевает принципиальную невозможность каких бы то ни было примирений; поэтому каждый человек противоречит самому себе, даже когда мы этого не осознаём. Следовательно, нет никакого выхода из такой тотальной противоречивости.
Отрицать волю – значит всё равно волить (воля к не-волению – это тоже воля). Противоречие онтологично: его нельзя снять ни познанием, ни аскезой, ни смертью. Тезис (одно воление) → антитезис (противоположное воление) → взаимное уничтожение или взаимоотрицание, но никогда – примирение. Это происходит как в мире (борьба индивидов), так и внутри индивида (Willenskollision). Поэтому даже выход Майнландера не является выходом. Да, смерть прекращает генерацию противоречий, но сами противоречия при этом так и не разрешаются. Следовательно, спасения нет – и не может быть изначально, с того самого момента, как мы появились на свет.
Мир как трагедия.
В 1877 году Банзен издал небольшую книгу о трагедии под названием Das Tragische als Weltgesetz. В ней он описывает своё трагическое видение мира, лежащее в основе его пессимизма. Центр трагедии для Банзена заключается в двух фундаментальных фактах: Во-первых, индивид вынужден выбирать между противоречащими обязанностями или несоизмеримыми ценностями.
И во-вторых, он будет наказан или обречён страдать за то, что исполнил одну обязанность или почтил одну ценность ценой другой. Эта сущность трагедии есть и сущность нашего трагического существования. Подобно тому как трагический герой должен действовать согласно одной обязанности или ценности, пренебрегая другой, так должны поступать и мы. Какими бы добродетельными ни были наши намерения, мы всегда окажемся в положении, когда делаем что то неправильное. Ни один выбор не может быть полностью моральным или просто верным. Более того, Банзен считал, что конфликты ценностей, с которыми мы сталкиваемся, не имеют рационального разрешения, трагедия во всяком случае неизбежна.
Но Банзен утверждает, что сталкиваясь с противоречащими обязанностями, мы должны занять ту или иную позицию и нести последствия. Так мы доказываем свою целостность. Признавая трагическую природу мира, мы должны встретить её лицом к лицу, жить в драме. Это прямо противопоставляется пессимизму слабости Шопенгауэра, который ведёт к отказу от мира и смирению. В статье Zur Verständigung über den heutigen Pessimismus («К пониманию современного пессимизма») Банзен стремился отделить свой вариант пессимизма от учения своего предшественника, и прошлого учителя – Шопенгауэра, а также от взглядов бывшего друга и соперника – Гартмана. Банзен вновь заявляет о своей враждебности к уходу от мира, подчёркивая, что такой настройки нет в его понимании пессимизма.
Напротив, он настаивает, что пессимизм противостоит «менталитету моллюска» он не побуждает индивида к отступлению в «бесхребетный и безвольный квиетизм». Истинный же ответ пессимиста на трагедию мира – это настоящая борьба, бесстрашный взгляд в бездну, подкреплённая пониманием изначального проигрыша битвы. Поэтому пессимизм Банзена радикален не в одностороннем отказе от спасения, но и повсеместном отказе от отчаяния одновременно.
Трагическое мировоззрение Банзена также отвергает представление, лежащее в основе многих и религиозных и светских моральных систем – что наши моральные обязательства и представления о высшем благе ясны и непротиворечивы. Совсем наоборот, для Банзена никогда не ясно, что именно мы должны делать. Ни одна обязанность или ценность не обладает неоспоримым превосходством над другими. В отличие от теистического мировоззрения, Банзен предлагает тревожное понимание морали, в котором царят относительность, нерешительность, противоречивость, сожаление и неудовлетворённость.
Как бы нам ни хотелось думать, что существуют чётко очерченные пути добра и зла, правильного и неправильного, Банзен предлагает разрушить эту иллюзию. Такое разоблачение иллюзий согласуется с традицией пессимизма, но радикализм пессимизма Банзена проявляется в его последствиях. Шопенгауэр, хотя бы как то утешал читателей наивной идеей, что у нас есть определённая добродетель (сострадание), которой мы можем следовать. Банзен же утверждает, что у нас нет даже этого опыта ясности.
Шиллер следует довольно классическому кантовскому тезису, что моральные обязанности никогда не противоречат друг другу, и потому, по мнению Банзена, он не улавливает сущности трагедии. Для него трагедия не в том, что герой действует против личного интереса, а в том, что, выполняя один выбор (или долг), он нарушает и другие. Он также критикует предположение Шиллера, что наши убеждения и совесть всегда кристально ясны. Но часто мы и сами не знаем, во что на самом деле верим; и нередко нам приходится разбираться в этом на ходу, в стеснённых обстоятельствах, не имея времени ни подумать, ни по-настоящему осознать свои глубинные убеждения и обязательства.
В конце 1870-х годов Банзен написал книгу под названием Pessimisten-Brevier («Пессимистский Бревиарий»), опубликованную анонимно в 1879 году. Эта книга была задумана как краткое изложение пессимистического духа его эпохи. Однако книга не имела успеха, что дало Банзену понять – люди были не так пессимистичны, как ему казалось. Как подчеркивает сам Банзен, пессимистом человека делает не отсутствие удовольствия или наличие страдания, а неспособность реализовать свои важнейшие идеалы или цели из за несчастья.
Он отвергает стоическое наставление уходить во внутреннюю цитадель при невзгодах, так как считает, что несчастье поражает не только тело, но и душу. Иными словами, такой внутренней цитадели, где можно укрыться, не существует. Наш разум не застрахован от трагических конфликтов. Большинство из нас живет в сложной паутине сети жизненных отношений и постоянно разрывается между противоречивыми выборами.
Одной из целей Pessimisten-Brevier проявляется в том, что бы дать пессимистам руководство о том, как справляться с трагическим характером бытия. Пессимист, которого имел в виду Банзен, – не «ипохондрический нытик». Судьба может препятствовать реализации его целей и идеалов, но он не теряет всякой надежды. Более того, он не впадает в уныние и апатию, даже зная, что вряд ли сможет достичь своих высших идеалов, и напротив, он учится довольствоваться малым, что может достичь, и не позволяет совершенному становиться врагом хорошего. Пессимист изображается как добродетельный человек, который старается сохранять автономию, самоконтроль, бескорыстие и выдержку, несмотря на суровые обстоятельства.
Отвержение гедонистического калькулятора.
В своей статье 1881 года о пессимизме Банзен отвергает попытку Гартмана основывать пессимизм на гедонистическом калькуляторе, согласно которому мы должны быть пессимистами лишь потому, что страдание перевешивает удовольствие в жизни. Как мы уже видели, в Brevier Банзен действительно признавал шопенгауэровскую асимметрию, однако в более поздней статье он отвергает такой расчёт по двум причинам.
Во первых, он отрицает возможность какой либо объективности такого расчёта, поскольку количество удовольствия и боли в жизни варьируется у разных людей. Это верно: одни жизни бесконечно более приятны или болезненны, чем другие. Но даже если бы в целом жизнь содержала примерно одинаковое количество боли и удовольствия, как можно было бы объективно определить, что страдания преобладают? Кому можно доверять в качестве объективного наблюдателя, свободного от искажающих суждений и заблуждений?
В любом случае, вторая и более важная причина, по которой Банзен отвергает гедонистический калькулятор Гартмана, заключается в том, что этот калькулятор ошибочно предполагает, что пессимизм возникает из за дефицита личного счастья. Отрицательная оценка рождения у Банзена исходит не из подсчёта дефицита счастья, а из его трагического взгляда на жизнь. Борьба за высокую цель, страдание ради неё и, вероятно, неудача в её достижении – вот что составляет суть пессимизма Банзена.
Самое тяжкое страдание.
Банзен, идя ещё дальше, утверждает, что реальна на самом деле только боль, тогда как немногие радости жизни основаны лишь на иллюзиях. Он полагает, что чистая радость или удовольствие никогда не существуют (они всегда загрязнены печалью и болью), тогда как чистая печаль или чистая боль – возможны. Для Банзена самой тяжкой формой страдания является ни что иное как смерть близкого человека.
Когда это происходит, наш внутренний мир наполняется «бесконечностью ничто», и мы охвачены «тёмным чувством одиночества». Поскольку Банзен отрицает провидение, спасение, и бессмертие, такая утрата полна, вечна и неискупима. Нет утешения или компенсации за такую потерю. Нет загробного мира, где мы сможем воссоединимся с близким вновь.
Банзен признаёт, что радость от общения с близкими невозможна без риска их потери. Если бы мы были бессмертны, наши отношения были бы менее ценными. Именно это – потеря близкого человека, согласно Банзену, является величайшим и самым трагичным событием, какое может произойти с человеком. Банзен знал это с самого детства. Он очень рано лишился матери и тем самым утратил единственный источник покоя в этом мире – тот источник, который должен был уравновешивать воинственность, исходившую от мальчишеской натуры, и нежность и зрелость, исходившие от матери:
«Тот, кто склонен сетовать на моё пагубное и однобокое развитие, или даже обвинять меня в ней, пусть поспорит с самой Судьбой, которое столь рано предопределило мне быть лишенным умиротворяющей материнской руки, что дарует смягчение воинственному, мальчишескому духу. От моей матери, в меня осталось ничего, кроме поблекшего идеального образа, набросанного в абстрактных чертах, преимущественно по рассказам из чужих уст. А то немногое, что я помню сам, сводится к паре неприятных моментов (еще одна из лишений, предначертанных для моего отрезвления!). Я помню лишь её строгость, которая в те моменты, кажется, была совершенно ничем не оправдана» «Ранняя смерть матери стала лишь главным внешним поводом к тому, что для меня остались недоступны истинно детские радости. Уже в мальчишеские годы мне приходилось защищать свою ярко выраженную индивидуальность от враждебного давления со всех сторон. Моя же юность совпала с разочарованиями 1848 года (весна народов) — неудивительно, что в моей душе возобладали серьезность и меланхолия»
Юлиус Банзен, «Как я стал тем, кем я являюсь»