Мне хотелось бы начать с определений, но никто не знает, что такое ризома. Дело не в методологической осторожности или скромности — это онтологический факт: ризома принципиально ускользает от любой фиксации. Тем не менее, Делёз и Гваттари в книге "Тысяча плато" все же пытаются дать ее описание, одновременно признавая невозможность адекватной репрезентации. Любое определение предает и фиксирует ризому, описание останавливает движение, понятие безжалостно навязывает форму. В этом смысле Д-Г пытаются стабилизировать ризому на уровне концепта — они фиксируют не само становление, а лишь его следы, ретроспективные срезы производства связей. Даже иллюстрация Сильвано Буссотти из введения в "Тысячу плато" — еще одна калька, еще один компромисс с репрезентацией.
Если все-таки попытаться описать ризому, то прежде всего видно ее отличие от дерева: она разрастается во всех направлениях сразу, переживает катастрофические разрывы и расчленения. Интернет-протоколы, корневища, сети мицелия — все это разные способы реализации ризоматической логики — без центра, иерархии и генезиса. Однако чтобы говорить о ризоме, мы всегда вынуждены ее остановить, расчленить, зафиксировать — она допускается к осмыслению лишь после насильственной декомпозиции. Такова цена концептуализации. Причем с этой трудностью сталкивается не только человеческое мышление — даже автоматические системы анализа и вычислительные модели не успевают за скоростями ризомы. Возможен ли в принципе парсинг (структурный анализ) ризомы? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разобраться в делезианской онтологии и сопоставить ее с современными онтологическими моделями, где информационная перегрузка нередко превращается в метафизический ужас.
НОЛЬ, НОЛЬ, ЕДИНИЦА.
Д-Г пишут, что "бинарная логика и дву-однозначные отношения все еще доминируют <...> даже в информатике". Что такое дерево в информационных науках? Его можно представить, собственно, как древовидный граф, в котором каждая вершина подчиненна своим предкам, и между двумя любыми вершинами существует лишь один единственный путь. Для противопоставления дереву, Д-Г заявляют: "В ризоме нет точек или позиций, какие мы находим в структуре — дереве или корне. Есть только линии". В таком случае ризома — не статичный граф, а, скорее генерация графов, производство связей. Другими словами, ризома не является графом с заданным множеством вершин, вместо этого вершины возникают временно как эффект связности. Линии и траектории сами собой рождают точки конденсации как темпоральные узлы в вечном процессе шизофренического становления. "Ризома не начинается и не заканчивается".
Если дерево предполагает предварительно заданную структуру, то парсинг оказывается вторичной операцией. В классической инженерии синтаксический анализатор — инструмент для интерпретации уже существующей сущности. Парсинг — это насилие порядка: он предполагает линейный вход, четкую грамматику, иерархию, конечное дерево разбора. Ризома, напротив, определяется как множественное без начала и конца, как распределенная связность без центра. "Множества ризоматичны, они изобличают древовидные псевдомножества". Ну и как нам парсить то, что не терпит грамматики?
Давайте попробуем обратиться к ризоме через протокол HTTP. Ризома возвращает интенсивности и тенденции становлений. В отличии от дерева, которое хранит четкие актуализированные состояния, ризома состоит из чистых хаотичных различий. В дереве состояние фиксировано, локализовано в узле, имеет четкую иерархическую адресацию — пользователь либо >active, либо >inactive. Ризома, в свою очередь, не имеет определенной точки входа, не имеет корня. Чаще всего на запросы к ризоме возвращается лишь бессвязный шум. Но даже если связь временно стабилизируется, а интенсивности синхронизируются, каждый ответ содержит случайные, бессмысленные значения — и сами поля значений меняются от запроса к запросу. "Смысл достигает абсолютного нуля."
Такое странное поведение ризомы объясняется (в том числе) с помощью молекулярных линий. Молекулярное у Д-Г — уровень микропроцессов и потоков до своей кристаллизации в устойчивые формы. Событие уже произошло, но еще не стало формой; оно остается невидимым для инструментов анализа. Молекулярное формирует интенсивные флуктуации, имеющие масштабы меньше масштабов дискретных пакетов (единиц обмена данными). В нем нет стабильных полей, нет повторяемых структур, нет инвариантов, каждый запрос меняет саму топологию ответа. То есть молекулярное имеет интенсивность ниже порога детектируемости молярных анализаторов. Поэтому молекулярное принципиально непарсируемо.
"Именно на этой линии [молекулярной] определяется настоящее, чья форма даже является формой чего-то, что произошло, уже произошло, каким бы близким оно к нам ни было, ибо неуловимая материя этого чего-то полностью молекуляризируется — со скоростями, превосходящими обычные пороги восприятия."
Жиль Делёз и Феликс Гваттари, "Капитализм и шизофрения. Тысяча плато"
В топологических моделях мы можем видеть полную картину древовидной модели благодаря запросу полного состояния, это упрощает ее представление и позволяет использовать деревья повсеместно в информационных науках. Когда мы смотрим на визуальное/схематичное представление дерева, мы видим его точное и полное состояние. Ризома не допускает такого обращения. Любой ее дамп или снапшот оказывается неактуальным в момент создания. Пока мы ждем информацию — ризома уже изменилась до неузнаваемости. Молекулярное ускользает от парсинга. Полную топологическую модель ризомы невозможно представить не из-за ограничений восприятия, а потому что у ризомы нет API полного состояния. Как тогда происходит наше взаимодействие с ризоматическим?
ТРАССИРОВКА ВИРТУАЛЬНОГО.
Наши средства восприятия похожи на синтетические машины: сетчатка глаза имеет конечное разрешение, ухо воспринимает ограниченный диапазон частот, мозг обладает лимитом пропускной способности. Мы обращаемся к реальности подобно тому, как браузер обращается к сайту — через запросы. Но не в модусе тотальной кибернетики, а, скорее с ожиданием информации — мы требуем значимости от бытия. Так что человеческие органы чувств можно в каком-то смысле считать парсерами, только органическими. На любых уровнях абстракции (GUI, API, HTTP-запросы) мы предполагаем, что существует доступное состояние, которое может быть получено, сериализовано и разобрано. Человеческие органы восприятия парсят материю для сборки адекватных моделей реальности. Однако, стабильная картина бытия продолжает собираться ровно до того момента, пока мы не сталкиваемся с ризомами, разрастающимися повсеместно по плану имманенции.
Для примера, разберем ризому фондового рынка. Она порождает цену акций как эффект переплетения линий котировок и множественных наложений скоростей — алгоритмического трейдинга, инсайдов, резких продаж. Поток новостей превосходит по скорости порог фильтров реагирования. Аналитика может оформиться лишь после обвала или взлета, когда молекулярные потоки уже кристаллизовались в читаемое событие, а экономисты спарсили его — считали срез стоимостей. Момент ценообразования — распределенное становление без центра, где автоматы реагируют на реакции других автоматов быстрее, чем формируется причинно-следственная цепь. После обвала анализаторам остается лишь разбирать логи транзакций и корреляции между катастрофическими убытками. Любая модель прогноза — вскрытие уже мертвого тела становления. В общем, каждый фондовый рынок — и есть небольшая ризома — "хаосмос-корешок".
Анализаторы всегда узнают о становлении ретроактивно, когда все самое интересное уже закончилось. Любой парсер фиксирует результат — локальную стабилизацию — в то время как сами условия становления остаются виртуальными, не представленными. Виртуальный аспект ризомы (неактуализированные потенциалы становлений) не допускает адекватного осмысления никакими анализаторами, они всегда имеют доступ лишь к бедному актуальному срезу. Неудивительно, что мы не понимаем работу рекомендательных алгоритмов, блокчейна, фондовых рынков и черных ящиков нейросетей.
"Эфемерность виртуального проявляется в промежутке времени более коротком, чем тот, который обозначает минимально возможное движение в одном направлении. Именно поэтому виртуальное является 'эфемерным'. <...> Промежуток времени, меньший, чем наименьший мыслимый период непрерывного времени в одном направлении, оказывается также и временем самым долгим — длиннее, чем наибольшая мыслимая единица непрерывного времени во всех направлениях."
Жиль Делёз, "Актуальное и виртуальное"
Иными словами, виртуальное принципиально избыточно и проскальзывает между любыми дискретными состояниями, которые могли бы получить ивент-детекторы. Каждый мельчайший виртуальный отрезок плана имманенции содержит бесконечный потенциал актуализаций и становлений. Ризома становится на порядки быстрее, чем анализаторы пытаются зафиксировать это — скорости достигают шизофренических пределов. Даже постчеловеческие парсеры вряд ли смогут синхронизироваться с катастрофическими скоростями ризомы, разве что, ценой тотальной детерриторизации. Разница между цифровым анализатором и человеком лишь в скорости неудачи.
ЕЩЁ БОЛЬШЕ АБСТРАКЦИИ.
Вокруг нас есть множество разнообразных ризом, но существует ли "оригинал", который представлял бы ее "идеальную" версию? Д-Г пишут, что ризома существует не как некая высшая Идея в мире трансценденции, но воплощается распределенно внутри плана имманенции (в нашем мире) в виде оператора организации. Для описания процесса конструирования ризом и других сборок, Д-Г вводят концепт абстрактной машины. Абстрактная машина — это имманентный диаграмматический принцип, посредством которого план имманенции чертится, модулируется и поддерживает свою консистенцию. Именно она определяет режимы соединяемости элементов сборок, скорости, градиенты и пороговые фильтры интенсивностей. Проще говоря, абстрактная машина представляет собой "чистое" состояние вещей до того, как они приняли конкретную форму. Например, палка в руках ребенка может быть мечом, указкой или барабанной палочкой — все эти функции заложены в ней как виртуальные возможности.
"В первом смысле нет никакой абстрактной машины, или абстрактных машин, которые были бы наподобие платоновских Идей — трансцендентными, универсальными, вечными. Абстрактные машины работают внутри конкретных сборок: они определяются четвертым аспектом сборок — другими словами, кромками декодирования и детерриторизации. Они прочерчивают эти кромки; а также они открывают территориальную сборку на чем-то ином, на сборках другого типа, на молекулярном, на космическом, и конституируют становления. Итак, они всегда сингулярны и имманентны."
Жиль Делёз и Феликс Гваттари, "Капитализм и шизофрения. Тысяча плато"
Каждая абстрактная машина поддерживает баланс стабильности с помощью становлений, при этом отсеивая неподдерживаемые сборки; но делает это не через запрет, а через интенсивность. Если сборка слишком жесткая, стратифицированная, то она задыхается и разрушается; если же сборка слишком хаотичная, ее линии ускользания превращаются в линию смерти, и она рассеивается. Таким образом, абстрактная машина работает как регулятор консистенции, стабилизирующий интенсивность ризом, при этом сохраняющий их дикую хаотичность. "Ризома может быть разбита, разрушена в каком-либо месте, но она возобновляется, следуя той или иной своей линии, а также следуя другим линиям". Не имея стабильной сущности, ризома не может быть представлена, и опознается только по эффектам: по линиям ускользания, по соединениям, по способности продолжаться. Это делает структурно невозможным стандартный парсинг, требующий заранее заданной организации, никакой ризомы. Возможно лишь локальное, ситуационное считывание ее эффектов.
"Любая ризома включает в себя линии сегментарности, согласно которым она стратифицирована, территоризована, организована, означена, атрибутирована и т. д.; но также и линии детерриторизации, по которым она непрестанно ускользает. В ризоме каждый раз образуется разрыв, когда линии сегментарности взрываются на линии ускользания, но и линия ускользания является частью ризомы. Такие линии без конца отсылают одни к другим."
Жиль Делёз и Феликс Гваттари, "Капитализм и шизофрения. Тысяча плато"
Вернемся к первому вопросу. Существование трансцендентной Идеи ризомы невозможно по определению. Каждая ризома требует для своего функционирования динамические различия и связь линий стратификации с линиями детерриторизации. Любая попытка помыслить "идеальную ризому" приводит к парадоксу: чтобы быть максимально совершенной, она должна была бы одновременно достичь предельной стратификации (абсолютной устойчивости структуры) и предельной детерриторизации (абсолютной текучести и ускользания). Результат такой идеализации — коллапс: ризома схлопывается либо в жесткую иерархическую структуру, либо в шизофренический поток. В трансцендентном духовном мире нет места ризоме. По итогу, идеальный мир Платона оказывается довольно скучным и опустошенным местом без этого дикого ризоматического хаоса, вынесенного за порог вечности.
(НЕ)ТЁМНЫЕ (НЕ)ОБЪЕКТЫ.
Делезианская онтология предлагает полное объяснение стабильности бытия без трансценденции. Тем не менее, многие онтологии последних десятилетий вводят вертикальную структуру "изъятых объектов" вместо горизонтальной регулярности абстрактной машины. Непознаваемость здесь становится не ограничением знания, а свойством самого бытия — что и является возвратом к сакральной трансценденции. То есть Реальное снова "великое", снова "вне", снова неприкасаемое. Распределенные интенсивности теперь всерьез считаются ужасными, непроницаемыми, темными. Если уж очищать онтологию от этой трансцендентной гнили, которую так боятся современные темные философы, то следует подробнее разобраться в работе плана имманенции.
На плане имманенции все разворачивается в одной плоскости: бытие не имеет "вне" или "за пределами". Виртуальное (как хранилище потенциалов) и актуальное (его реализации) связаны через интенсивности и события. Современные спекулятивные модели, напротив, часто утверждают онтологический разрыв в виде скрытости объектов или абсолютной контингентности. Они превращают разрыв в онтологический факт; хотя он является всего лишь предельным режимом производства различий, при котором интенсивности регистрируются как "недоступные" или "изъятые". Иными словами: недоступность не является предшествующей плану имманенции, она производится им.
"Всякий раз когда имманентность толкуют как имманентную 'чему-то', происходит смешение плана и концепта, так что концепт оказывается трансцендентной универсалией, а план — атрибутом внутри концепта. Превратно истолкованный таким образом план имманенции вновь порождает трансцендентность — отныне он просто поле феноменов, которое лишь во вторичном владении обладает тем, что изначально принадлежит к трансцендентному единству."
Жиль Делёз и Феликс Гваттари, "Что такое философия?"
Именно такое превратное истолкование имманентности характерно для современных попыток реабилитации Реального через его радикальную недоступность. Рассмотрим типичный аргумент этих онтологий. В таких моделях считается, что событие, произошедшее на Земле 4.5 млрд лет назад (например, падение метеорита) не зависит от доступности для мышления, так как оно произошло до всякой возможной регистрации. Значит, реальность должна мыслиться как радикально автономная по отношению к любым эпистемическим режимам. Такой ход сомнителен с точки зрения делезианской онтологии. Проблема не в том, что событие "было вне", а в том, что оно темпорально рассинхронизовано с нашими средствами считывания — временные масштабы слишком разнесены. Также, падение метеорита продолжает работать виртуально в геохимических составах, тектонических следах и астрофизических моделях. Собственно, мы имеем доступ к событию через остаточные линии актуализации.
Объектно-ориентированный подход слишком статичен с делезианской точки зрения — представление становлений и интенсивностей в виде объектов убивает всю их динамичность и различие. Движение останавливается, производство заменяется представлением, ризома превращается в детерминированную модель — это и есть калькирование, против которого борются Д-Г. Там, где различение недоступно, вводятся метафизические объекты, вместо того чтобы признать пределы текущих режимов организации. Да, мы в полной мере не знаем, что такое ризома, но это не свидетельство того, что она является чем-то "высшим", "иным" или "ужасным". Ризома не является скрытым объектом; ее частичная недоступность — следствие информационной рассинхронизованности со средствами считывания.
Как производится сакральность, на которой сейчас такой акцент в темной онтологии? Все просто: бытие не возвращает на наши запросы ничего адекватного, поэтому начинает казаться страшным. Там, где интенсивность становлений превосходит способность ориентации, а привычные структуры детерриторизуются, возникает аффект ужаса, который многие современные авторы принимают за онтологическое откровение. В такие моменты не происходит выхода вне плана имманенции — это одна из поддерживаемых им конфигураций. Ужас, изъятость, "непроницаемость объектов" являются эффектами распределения интенсивностей, которые возникают, потому что план имманенции может работать в режиме, который феноменологически переживается как трансценденция. То, что во многих современных дискурсах называют "Великим Вовне" или "объектом-в-себе", работает как фантазм трансценденции внутри имманентного поля.
ИНТЕНСИВНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
В своей посмертной статье Жиль Делёз пишет, что план имманенции не есть имманентность чему-либо, но имманентность сама по себе, "имманентность имманентности, абсолютная имманентность: это полное могущество, полное блаженство". Именно поэтому он является планом, на котором разворачиваются все различия, становления, концепты, события; даже те, которые могут казаться трансцендентными. Реальная же трансцендентность оказывается избыточной для плана имманенции. Она просто не нужна.
Современные онтологические дискурсы обнажают более глубокую закономерность. "Это старо как мир, возникло не сегодня". В разные времена то, что не получалось объяснить — объявлялось страшным, принципиально непознаваемым, сакральным. Страх перед бытием производит желание стабилизировать его через простой и понятный "объект", Реальное, хтоническое или мистическое. Структурно, трансцендентность возникает в точке, где детектор сбивается, не выдерживая напора интенсивностей поля; уже ретроактивно это интерпретируется как "выход вне". Поэтому следует отбросить мнимую "сакральность" встречи с непознаваемым. Все происходит по одному и тому же сценарию: парсер реальности предполагает стабильную грамматику, но терпит крах, когда скорость становлений превосходит частоту дискретизации анализатора. Трансцендентность — артефакт компрессии имманентной сложности.
"Всегда можно указать на трансцендентное, которое выпадает из плана имманентности или даже приписывает его себе, при этом всякая трансцендентность конституируется единственно в потоке сознания имманентного своему плану. Трансцендентность всегда произведена из имманентности."
Жиль Делёз, "Имманентность: некая жизнь..."
Мы имеем слабый доступ к Реальному — частичный, контекстный, экспериментальный. Оно не трансцендентно, не изъято и не ужасно, но рассинхронизовано с ивент-детекторами. Непарсируемость возникает из-за имманентных ускользаний, высоких интенсивностей и больших скоростей становлений. Дело не в том, что мы никогда не имеем доступа к "бытию как таковому" — мы просто не видим стабильной картины той его части, которая работает в режиме виртуальной имманенции, и которую ошибочно воспринимаем как "темное" или "чуждое". Реальное не непознаваемое, оно непарсируемое.
Учитывая это, возможно ли вообще разработать протокол мышления, поддерживающий широкую шину обмена данных с Реальным? Если мы продолжим бояться "непознаваемой трансцендентности" или "изъятых объектов", как дети, боящиеся теней в своей спальне, то вряд ли.