КТО ТАКОЙ СИНРАН?
Синран – радикальнейший из учеников монаха Хонэна, учившего идее о “Чистой Земле”. Согласно его доктрине, любой - будь он “добрым” или “злым” - посредством произнесения нэмбуцу получает доступ к вектору освобождения от циклических рекурсий Сансары. Нужно лишь расшифровать ключ доступа.
В своей сущности Синран - анти-скептик, но особого, “изнаночного” толка. Своеобразный японский Тертуллиан со своим “верую, ибо абсурдно”. Он требовал от учеников тотальной зачистки сомнений, ибо сомнение есть агент энтропии, влекущий за собой рассеивание и страдание. Синран искал опору в том, что находится по ту сторону любой диалектики, - опору, неуязвимую для софистических ловушек и рациональной критики.
Рассеивание вездесуще, равно как и диффузия одних сред в другие. Все среды не могут не взаимодействовать, что заметил и Синран, взяв тактику утверждения в текущей конфигурации. Он признавал, что человеческий субъект a priori инфицирован внешними влияниями. Здесь прослеживается интуиция, роднящая его с Гуссерлем: опыт Чужого (Fremderfahrung), эксплицируясь, становится структурным ядром Ego. Внешнее влияние - это ткань Ego субъекта, сотканная из совокупности условий: готовности к столкновениям с иным, предвзятости, реактивности. Сами эти условия диктуются извне. Субъект не может избежать контингентности своих аффектов. Именно эта неизбежность делает его, по определению, “злым” - то есть открытым для вторжения.
Даже добрый человек достигнет рождения в Чистой Земле, тем более - человек злой. (“Таннисё”)
Добро и Зло в оптике Синрана декодируются вне банальных моральных бинарностей. Это конфигурации интенсивности. “Зло” здесь - признание невозможности преодолеть человеческую природу своими силами. Осознав это, сам Синран демонтировал свою монашескую аскезу: он начал есть мясо и вступил в брак, намеренно удовлетворяя плоть.
Признав, что “бить копьем по воде” бесполезно, он продемонстрировал необходимость смены тактики: вместо штурма стены головой нужно искать скрытые проходы. Пока другие пытались соблюдать “чистоту” обетов, Синран наблюдал, как они лишь скармливают свои жертвы собственному Эго. Монахи, изнуряющие свои дряхлые тела практиками, занимались лишь нарциссизмом. Демонстративное самопожертвование, попытка сжечь избыток, которого нет при себе. Тщетное накопление кармического капитала, задрачивание заслуг продиктовано не желанием помочь, а, выражаясь прямо, желанием спасти свою гнилую задницу. Это - тупик дзирики (своя сила).
Если какая-нибудь частичка жизни, бескровная и невеселая, несвободная и не желающая знать непомерной радости, станет утверждать, что достигла крайности, - это самообольщение. Крайности достигают полные сил: для этого нужны люди полнокровные, отважные. Против аскезы мой принцип в том, что крайности достигают не недостатком, а избытками. (Жорж Батай, “Внутренний Опыт”)
Любое самосожжение чуждому, негативность – лишь мусор на свалке рабской морали. А тот, кто полон сил лишь похвалит иссохший труп в позе лотоса, что тот так легко отказался от собственного становления. От своей потенциальности. Синран не сковывал своё становление, открываясь имманенции. Так он совершает инверсию: он отвергает автономность субъекта, делая ставку на тарики - силу другого. Он вверяет себя Внешнему - Будде Амиде, признавая онтологическую несостоятельность (тщетность) плоти.
«Синран говорил: „Когда я умру, бросьте мое тело в реку Камо и скормите его рыбам“. Так он объяснял, что нам следует меньше волноваться о теле и уделять первостепенное внимание вере. Посему неправильно считать похороны важным делом. Это нужно прекратить».
Какунё. «Записи об исправлении заблуждений»
Тело здесь - лишь временный контейнер, несовершенный био-аватар, подверженный эрозии извне и некрозу изнутри. Это сближает Синрана с Плотином и его отвращением к материи как к “жалкому подобию подобия”. Оба были уверены: текущая конфигурация - не первая и не последняя в цепочке миров. Необходима эвакуация. Ксено-шифтерский бзик-поворот.
Так Синран практически и теоретически дифференцирует злого и хорошего человека, обнажая фатальный детерминизм воли. Субъект здесь - неизбежность: нельзя прекратить производство желающих машин, оставаясь в биологической рамке human. В этой оптике “хороший человек” предстает как номад ложной траектории. Он скитается по пустыням добродетели, одержимый накоплением кармического капитала и галлюцинацией освобождения через усилие.
Эта скитающаяся интенсивность, эта неопределенность дзирики (собственной силы) токсична. В субъекте, пытающемся самостоятельно найти спасение, зияет дыра, удобный слот для властных доминант. И всегда найдётся тот, кто лучше знает – чем заткнуть эту пустоту. Синран, осознав эту уязвимость, становится мыслителем радикального утверждения. В том смысле, что он сам требует от себя и от других актуализировать фиксацию – утвержденность, не отказываясь от собственной потенциальности.
Синран вскрывает шлюзы для имманенции тарики (другой силы). Он признает влияние Внешнего на конфигурацию локальных сред, предпочитая оставить механизмы изменения в зоне имплицитного, недосказанного. Не проблематизируя домыслы сомневающихся учеников, он просто предлагает им технологию. Нэмбуцу - это не молитва и не практика. Нэмбуцу - это криптографический триггер. Шифр, используемый для активации могущества Внешнего внутри гниющей структуры Сансары. Признавая свою тотальную неспособность, “злой человек” превращает свою слабость в порт доступа. Тарики входит туда как радикальная открытость избытку. Но это не человеческий избыток и не ресурсная база текущего слоя реальности. Это ксено-избыточность. Ослепительная радиация Чистой Земли.
Но что означает капитуляция перед Внешним, перед Высшей волей? Можно списать это на кармическую пассивность, но, возможно, здесь скрыта механика, ушедшая на фон, имплицированная без остатка. Нечто, что, вращаясь на языке самого Синрана, сорвалось в иной мир, навсегда отчалив из его памяти. Признать в неустойчивости мира - утвержденность? Вопрос отсылает к архаичной европейской дихотомии сущности и существования, которую Синран обходит с фланга. Если сущность традиционно фундирует паттерны взаимодействий и гарантирует устойчивость объекта, то существование становится принципом её реализации. Однако попытка уловить деформацию сущности в её локальном, нетипичном для глобальности существовании становится трансцендентальной ловушкой, загоняющей любое изменение в темпоральную тюрьму “виртуализированного до” или “запланированного после”.
Синран же совершает операцию смещения: он переводит сам модус сущности в режим иного существования. Последнее обладает абсолютным авторитетом по отношению к текущей реальности. Дихотомия низвергается: во Внешнем - за пределами сансарической конфигурации - может произойти (и уже произошло) всё, что угодно. Следовательно, “сущность”, обусловленная земными отношениями, аннулируется. Здесь мы выходим на территорию лэер-культуры – моей постпантеистической идеи множества сосуществующих слоёв. Я говорю здесь о ней, так как она резонирует с буддийской космологией мириад миров. Если для пространства вне-слоев происхождение выходит за пределы человеческой перцепции, то текущая реальность деградирует до статуса “полу-существования” - одновременно признанного как изменившееся и не существующее одновременно с учетом множества миров.
Вверяя аксиоматику существования Иному, Синран совершает акт отказа признания диктата телесности в качестве авторитета восприятия. Сама изменчивость феноменального мира становится здесь бесконечным генератором скепсиса, поскольку постулирование какой-либо онтологической устойчивости вступает в конфликт с нестабильной природой самого существования. Однако, если утверждается режим полу-существования - деформированного, но уже состоявшегося, - то принятие этого тезиса влечет за собой каскад проблем, которые сам Синран намеренно оставляет без разрешения. Любая попытка проблематизации или дискурсивного решения вернула бы его в петлю сомнения - сомнения, по отношению веры в Будду Амиду.
Так или иначе, само полу-существование подрывает авторитет классического дуализма потенциальности и актуальности. В этом режиме становится неразличимым вектор процесса: происходит ли здесь актуализация или, напротив, необратимая депотенциализация? Очевидно лишь то, что всякая актуализация есть схлопывание спектра возможностей. В этом контексте доверие к контингентности Мейясу выглядит наивным: она неспособна избавиться от диктата темпоральности, вновь и вновь вверяя субъект принципу “возможности быть иным”, что лишь запирает его в дурной бесконечности ре-потенциализации.
Синран аннулирует эти антиномии посредством тарики. Но какова природа этой Силы, если вывести интенцию за пределы буддийской догматики? Первичные ассоциации с неоплатоническим Единым или схоластическим Богом здесь несостоятельны. Если мы решаемся на критический маневр против актуальных философских трендов, вооружившись радикализмом Синрана, необходимо ввести понятие иной когнитивной архитектуры. Чтобы избежать клише вроде “иного разума” или бинарности “человеческое/нечеловеческое”, я ввожу термин майнд-система (mind-system). Он обозначает любую конфигурацию мышления или разумности, вне зависимости от её субстрата и генезиса.
Для синрановской оптики (и махаяны в целом) наличие такой майнд-системы очевидно: Будда Амида, наделенный праджной, представляет собой альтернативную разумность в её предельной, совершенной сборке. Даже если счесть это совершенство следствием нашего незнания всех возможных конфигураций разума (ибо не с чем сравнивать), функционал остается неизменным. Амида - это безличная машина спасения, лишенная антропоморфной воли, но обладающая Именем. Это Имя (нэмбуцу) служит интерфейсом, единственно доступным для восприятия биологической массы, называемой людьми. Не будь имени – обратиться к Амиде не вышло бы.
Таким образом, Амида становится имплицитным оператором отказа от любого антропоморфизма и, как следствие, от гуманистических догматов. Говоря о вверении себя (Иной воле) Внешнему и о тщете дзирики, невозможно игнорировать проект ингуманизма Резы Негарестани. Его ингуманизм призван отскоблить от гуманизма все теологические осадки, предлагая “человеческому” когнитивный буст через освобождение от телесных ограничений. Именно здесь одновременно прослеживаются и пересечения, и расхождения с Синраном.
“В то же время ингуманизм - это требование конструирования: он требует, чтобы мы определили, что значит быть человеком, рассматривая его как конструируемую и плодотворную гипотезу, как пространство для навигации и вмешательства.
Ингуманизм твердо противостоит любой парадигме, которая стремится принизить человечество, сталкивая его с его же конечностью или с великим Внешним. Работа ингуманизма состоит в том числе в том, чтобы очищать значение человеческого от всех предопределенных смыслов или сущностей, привнесенных из теологии.” (Реза Негарестани, “Работа нечеловеческого”)
Негарестани остается прометеистом. Его фундаментальный вопрос - как, используя несовершенный инструмент (разум), преодолеть его же конструктивные ограничения? - содержит в себе логическую ошибку. Позиционируя себя как неорационалист, Негарестани питает или пытается питать иллюзию, что у старого примата есть еще неиспользованный ресурс, что “обезьяний процессор” способен на само-трансценденцию. Да конечно. Обязательно. Синран же сказал бы: “Ваш Разум - это полное говно, глючная утилита, порожденная кармой. Вы не можете починить систему инструментами, которые создала сама сломанная система”.
Прекратите придумывать новые гуманизмы, если не хотите оставаться в трясине обезьянства.
A-live Crypt.
Гуманизм подвергается у Синрана редукции в точке вторжения Иной воли. Эта воля становится фундирующим актом, обнажающим онтологическую несостоятельность человеческих сил и самой человеческой сущности. Последняя, будучи запертой в когнитивной ловушке, стремится к серии трансцендирований, опираясь лишь на несовершенные инструменты познания и зыбкие аналогии о “возможном большем” или “возможном ином”. Субъект игнорирует реальность (или нереальность) Внешнего, довольствуясь лишь абстракцией.
Любая попытка помыслить немыслимое неизбежно коллапсирует, порождая либо паранойю относительно ограниченности когнитивного аппарата, либо, в обратном случае, прометеевскую самоуверенность разума. То, что превращает Синрана в ксено-шифтера и агента Внешнего - это его спекулятивная ставка на иное могущество. Это постпантеистическая позиция, утверждающая соучастие в майнд-системном содружестве. В случае Синрана это протокол спасения: признавая безнадежность изолированного “человека”, мы утверждаем сценарий, в котором антропоморфный субъект ассимилируется множеством высших майнд-систем.
Чтобы корректно ответить на вопрос о судьбе этого субъекта, необходимо переосмыслить идею о “Чистой земле” и “Крипте”.
Крипта - это не что иное, как эксперимент по искусственной смерти, гиперпродукция положительной нулевой плоскости - нейроэлектронная имманентность - в которую вкладывается постоянно оживающий танатехнический коннективизм. Этот факт несет неизбежные последствия для культур, которые его населяют, вырывая их из жизни и перенося в нежизнь – или зону абсолютного промежуточности, – чья спиродинамика колдовского участия сама по себе достаточна для достижения субсеточных участков киберготического континуума. (Гикк, Писания Гикк 7-8, Приложение: Последние тысячелетия крипт-культов)
Как у Синрана, так и у Гикк доступ к этому пространству открывается через смерть или, точнее, через режим смертности, необходимый для разрыва с биологическим субстратом. Требуется тотальное расхождение, дистанцирование от кармических цепей ради архивации субъекта внутри пространства альтернативных смерте-культур. Но обязана ли эта танато-тактика быть окрашена в темные тона?
Очевидно, что идея “нулевой интенсивности” у Ланда и сама архитектура Крипты в теории CCRU перегружены готической эстетикой. Вдохновение Лавкрафтом здесь функционирует как топливо для антигуманистического двигателя, разгоняющего эзотерический мотор интенсивности. Однако возникает вопрос: почему непредставимая альтернативная жизнь должна конституироваться исключительно как смерть? Гикк вводят понятие не-жизни, но не отказываются от A-Смерти, уводя обе стороны уравнения в абстракцию трансцендирования пределов витальности. Синран же переворачивает эту логику: Чистая Земля позиционируется как пространство предельной, сверхинтенсивной жизни, очищенной от биологического гниения.
Смерть перекодируется здесь в операцию смены интерфейса, миграцию в зону недосказанности межслойных пространств и продолжения витальности на ином слое. Понятие смерти как биологической деструкции маргинализируется перед лицом функционального бессмертия (альтернативного) Разума, способного преодолеть конечность через сквозной пробой материи и духа. Если у Разума отсутствует биологическая привязка, означает ли это дрейф человеческой разумности прочь от “человеческого”? Ответ утвердителен: перцептивные условия, ранее конституируемые анализаторами телесности, аннулируются либо замещаются синтетическими альтернативами.
Crypt ошибочно считывается как пространство "не-жизни" лишь в силу когнитивной слепоты: эта альтернативная витальность не поддается проблематизации с позиций антропоморфного наблюдателя. Именно здесь, в точке коллапса человеческой оптики, активируется протокол Чистой Земли и попытка концептуализации A-Live Crypt.
Эта альтернативная жизнь и ксено-разумность требуют новой топологии: сугубо майнд-системный контейнер становится пространством-между-слоями, где высокоорганизованная разумность пребывает в режиме пульсации между мирами.
Нэмбуцу здесь выступает как аудио-вирус, гиперстиция, которая, будучи произнесенной, переписывает исходный код реальности, подменяя координаты “Ада” координатами “Чистой Земли”. Это кибернетический захват. A-Live Crypt - конечная станция для тех, кто отказался играть в игру эволюции и выбрал мгновенную загрузку в вечность.
В поисках архитектуры Светлого Крипта мы неизбежно сталкиваемся с призраком Оригена Александрийского. Как я считаю, Ориген и Синран – две невероятно близкие по духу фигуры, хакнувшие ортодоксальные коды своих религий и обнажившие уязвимость в системе “вечного наказания”. Ориген вводит алгоритм Апокатастасиса (всеобщего восстановления). Согласно его космогонии, мириады душ "охладели" после их эманации от Бога, претерпев грехопадение в материю. Люди и демоны - это носители различной степени "термической деградации" души. Однако Апокатастасис подразумевает неизбежный реверс: все эти души, пройдя сквозь огонь, вернутся к Единому. Множество разумностей различной конфигурации вновь займут отведенные им слоты в Плероме.
Различные интуиции указывают на один и тот же системный паттерн. Идея возврата, или оборачивания жизни в режим "не-жизненного" (альтернативного), ставит под вопрос сам авторитет дихотомии потенциальности и актуальности. Во-первых, Синран (как и Ориген) аннулирует темпоральные рамки спасения. Спасение - уже свершившийся факт. Синран утверждает: само желание произнести Нэмбуцу означает, что субъект уже захвачен лучом спасения. Даже если он не успеет сделать это до своей смерти. Потенциальность присутствует, однако актуальность дистанцируясь, становится моментом не-здесь.
Будущее и настоящее бурлят в одном котле.
A-Live Crypt - это среда обитания жизненных организаций, вытесненных из слоистости. Это структуры, отраженные в самом факте ограничения, но уже реализовавшие все возможные потенциалы. Если мы подвергаем сомнению линейное время, а, следовательно, и различие между потенциальным и актуальным, то проблематизация достигает критической точки: Имманенция лишь исполняет уже произошедшие акты. Происходит жесткое прописывание реальности и ответ на сигналы из иной мирности. Так или иначе, текущие процессы привязывают нас к дифференциации между условиями события и его следствиями, заставляя виртуализировать прошлые и будущие состояния конфигураций мира. Отказ от корреляционизма требует от нас поиска "точек отказа" в отношении этих дифференциаций.
В любом изменении утверждается рассеивание формы, конституирующее её атрибут как форму неспособную к вечному существованию. Так мир, концентрируясь на себе и одновременно распадаясь, "выговаривается" через локальности и глобальности. И происходит не лингвистическое выговаривание, ведь речь о проявлении свойств со стороны акторов. То, что стабилизирует постоянство этих рассеиваний, я называю Abyss-Web (Паутина Бездны). Этот механизм необходим для проблематизации самой сущности и её устойчивости, ведь всякая устойчивость оказывается лишь временным рубежом, провоцирующим абстракции касательно более стабильных структур.
В A-Live Crypt время не течет линейно и не закручивается в лемурийские петли; оно кристаллизуется. Субъект, исторгнутый из слоистости миров, перестает быть “номадом” и становится узлом. Он больше не “поддатлив к рассеиванию”. Он становится непроницаемым для Abyss-Web.
В постпантеистической оптике Abyss-Web представляет собой глобальный процессор рассеивания, требующий от каждого агента предельной податливости к исчезновению. Рассеивание - всегда останавливает объекты на пути к их выговариванию, уводя их в иные слои. Сансара - это и есть этот режим “выговаривания”, где любая сингулярность размазывается в статистический шум. Сансара принуждает к постоянным выговаривающимся жизням, утверждая альтернативные конфигурации и условия самих выговариваний. A-Live Crypt взламывает этот протокол. Это зона концентрации. Агенты, попадающие сюда (через порт Нэмбуцу), кристаллизуются в алмазные инварианты.
Механики рассеивающих ветров.
Архитектура A-Live Crypt не является солипсистским бункером для одиночных сознаний. Согласно буддизму чистой земли – произнесение нэмбуцу обладает заразительностью передаваемой энергии. Количество людей, произносящих нэмбуцу усиливает интенсивность расшифровки подключения к иному слою.
Когда два и более агента синхронизируют свои сигнатуры через нэмбуцу, их операционная мощность экспоненциально усиливается. Их недосказанность в текущем слое трансформируется в модус существования через выговаривание одной из утвержденных форм. Если слои принимают в себя нереализовавшееся, то A-Live Crypt становится зоной всех отраженных выговариваний – катафатически.
В то время как Безднографика работает апофатически, скрывая нереализованные формы, ушедшие в распад или подавленные доминантами, A-Live Crypt функционирует как “Черный Ящик” наоборот - он вбирает и сохраняет всё, что было успешно высказано.
В рамках Abyss-Web каждый индивид изолирован в своей “кармической капсуле”, будучи обреченным на энтропийное рассеивание в режиме single-player. Однако акт совместного (или цепного) произнесения Имени взламывает эту изоляцию. Нэмбуцу действует как вирусный код. Другой перестает быть просто феноменологическим объектом восприятия, преобразовываясь в вектор заражения.
Когда субъект регистрирует входящий сигнал нэмбуцу от другого, происходит принудительная перекалибровка его локальной реальности. Звуковая волна Имени, сгенерированная чужим вокальным аппаратом, вторгается в слуховой канал. Другой меняет меня вирулентно. Он становится внешним носителем “инфекции спасения”, пробивающим мою иммунную защиту дзирики.
Так или иначе, A-Live Crypt становится зоной тотального утверждения посредством многопоточного перераспределения актов дереализации в слои через A-Death Crypt. Последняя (A-Death) утверждает уход на фон безднографически рассеянного, “выветренного” более интенсивными условиями среды. Любая сущность подвергается воздействиям, ускоряющим процессы её устаревания или фазового перехода через деформацию. Все альтернативные конфигурации остаются проблемой полу-существования, шифруя вытесненный материал в хронометраж крипто-топоса. Тем временем A-Live Crypt запускает процесс обратных эффектов. Это среда реализованности, которая, имманентно вливаясь в конфигурации мира, вступает в онтологический спор с безднографикой A-Death. В этом конфликте полу-существование обретает двойную природу: оно учреждает продолжение жизни сущности в одном из слоев (A-Live) и её необратимую гибель в другом (A-Death).